случилось с этой рукой после него? У кого она оказалась?
Р. В. Этого я точно сказать не могу. Слышал лишь, что ее не выбросили собакам и погребать не сочли возможным.
О. X. Что же тогда?
Р. В. Ее засушили.
О. X. С какой целью? Как украшение, как трофей? Или, может быть, для того, чтобы подмешивать в снадобья или в вино для крепости?
Р. В. Это мне неизвестно.
О. X. И ничего сверх того, что я у вас выпытал, вы рассказать не можете? А может, не желаете?
Р. В. Что вы, святой отец, клянусь… .
О. X. Не клянитесь? А лучше попытайтесь что-нибудь вспомнить. Мой интерес не праздный и угоден церкви. Угоден больше, чем многие поступки, поражающие своей возвышенностью и богоугодным рвением.
Р. В. Припоминаю я кое-что, святой отец.
О. X. Говорите.
Р. В. Слышал я впоследствии разговоры о том, что сушеная рука эта принесла кому-то вред.
О. X. Кому? Какой?
Р. В. Я пытаюсь, пытаюсь… Пошли какие-то разговоры… Смутные такие разговоры, что это, мол, рука сушеная виновата. А имена… нет, святой отец, имена вспомнить не могу.
О. X. А с чего вдруг пошли эти разговоры? Была ли причина? Ничего не бывает без причины.
Р. В. Была причина.
О. X. Какая?
Р. В. Вспоминаю теперь совсем отчетливо. Разговоры эти пошли сразу после того, как с марсельским кораблем пришло к нам известие, что Харудж не погиб, а только лишь ранен. Вот тогда и начали вдруг говорить, будто и лейтенант такой-то умер не сам собой, а от сушеной руки. И писарь при штабе полковника не подавился смоквой, а был схвачен за горло все той же рукой.
О. X. Раньше таких разговоров не было, а потом пошли?
Р. В. Точно так.
О. X. И какие же давались объяснения всем этим событиям? И давались ли?
Р. В. Давались. Сам слышал несколько раз. Разговоры такие не поощрялись полковником и священником и потому не велись открыто.
О. X. Какова же была основная мысль этих бесед?
Р. В. Говорилось, что поскольку пират жив, то у руки его сохраняется с ним связь.
О. X. Почему?
Р. В. Мол, человек он непростой, и этим все объясняется. Когда бы он умер, тогда умерла бы и рука его, теперь же он управляет ею и может неосторожного схватить за горло.
О. X. Что же говорил на это ваш священник?
Р. В. Он очень сердился и называл эти мысли суеверными и богопротивными бреднями.
О. X. Как вам кажется, был ли он прав?
Р. В. Кто?
О. X. Священник.
Р. В. Право, святой отец, я…
О. X. Понимаю, не рискуете высказываться по этому поводу, да? Боитесь, что и вас обвинят в богопротивных измышлениях? Не бойтесь.
Р. В. Как же можно не бояться? Длительная служба в отдаленных дикарских странах подтачивает отчасти веру, но не до такой же степени. Не заставляйте меня, святой отец, опускаться мыслью в эту черную пучину!
О. X. Скажите мне по крайности, кто-нибудь из солдат и офицеров поверил в эти измышления?
Р. В. О том, что кто-то поверил, говорить не берусь, но мрачность они в гарнизоне поселили большую.
О. X. А отношение к Харуджу не переменилось ли?
Р. В. Его и прежде боялись, а после той истории с ядром стали к нему относиться суеверно,