изнут-
ри. "Намаялась за день, спит крепко", - с сочувствием подумал Мирон и
снова - уже громко - стал стучать в окно. Потом затарабанил в дверь. И
наконец прижался всем лицом к оконному стеклу, горячечно забормотал:
- Открой, Ксюша! Это я - Мирон?.. Слышь, открой!..
Услышав его голос, Оксана вскочила с постели, сердце ее захлестнула
боль и обида. Она взяла ружье Павла, взвела курки, неумело прицелилась.
Не знал Мирон, что стоит в метре, в секунде от своей смерти.
- Ксюша, отопри! - неотступно просился он, словно подталкивая своим
голосом Оксанину руку. Но дрогнула рука, опустила Оксана ружье, села на
кровать и впервые с того дня, как услышала рассказ ездового Никиты о
смерти Павла, беззвучно заплакала от одиночества и бессилия наказать че-
ловека, порушившего ее жизнь.
А Мирон еще долго ходил возле дома, стучал в окно, зло пинал ногой
дверь. Соседские собаки подняли яростный лай, рвались с цепей. Вскоре
уже все куреневские собаки вторили им, В нескольких домах затеплились в
окнах поспешные огоньки. Кто-то из Оксаниных соседей вышел на крыльцо,
вглядываясь в темноту, спросил тревожно:
- Ты чего, Полкан?
И тогда окончательно понял Мирон Осадчий, что не откроет ему Оксана,
что не следует ему дольше ходить под окнами и испытывать судьбу. Подумал
о причине, и холодок пополз между лопатками. Догадалась? Или узнала? От-
куда? Ведь никто не видел... А может, видел? Может, как-то узнала?.. И
от этого на сердце стало беспокойно.
Опасливо поглядывая по сторонам, вышел раздосадованный Мирон на ули-
цу, согнувшись, постоял немного, прикидывая: куда же пойти? Домой побо-
ялся. В конце улицы спустился в глинище, поросшее терном и дикой шелко-
вицей. Забрался в бурьян, прилег на свитку; свиткой укрылся. Поворочался
малость и уснул. Даже не уснул, а забылся в чуткой тревожной дреме.
Вскидывался от каждого дуновения ветерка, от каждого хруста ветки...
Утром, старательно стряхнув с себя солому и бурьян, Мирон, ненавидя
весь белый свет и себя самого, двинулся в город. Он торопился побыстрее
обойти все адреса, накрепко зарубленные в памяти.
Шел с торопливой оглядкой, прижимаясь поближе к глухим заборам. Иног-
да украдкой приглядывался к домам и прохожим. Старался все примечать и
быть незаметным...
Возле большого, украшенного мелкими скульптурами дома на Жилянской
Мирон замедлил шаги, остановился.
На ступеньках подъезда дома сидела смиренного вида девчушка в ста-
ренькой латаной-перелатаной кацавейке с братишкой на коленях.
- А вот дядя идет, он тебя заберет, - неумело стращала она малыша,
который все время упрямо пытался сползти с ее колен.
Мирон подошел к девчушке, провел короткопалой ладонью по голове малы-
ша и, быстро оглядевшись по сторонам, просипел:
- Озоруешь, малый! - Потом спросил девчушку: - А ты, случайно, не в
этом доме проживаешь?
- Ага ж, в этом самом. - Девчушка вежливо привстала, придерживая
присмиревшего